— советский писатель, сценарист, редактор.
Деятель Прокуратуры СССР,
госсоветник юстиции 2 класса,
член Особого совещания.
Входил в президиум Еврейского антифашистского комитета.

Награды:
Сталинская премия первой степени (1950), орден Ленина, орден Трудового Красного Знамени, орден Отечественной войны I степени

Лев Шейнин не сразу пришёл в литературу. Его путь в писательство начался за следовательским столом. В автобиографическом очерке, написанном 25 марта 1956 года — в день своего пятидесятилетия, — он вспоминал, как всё началось: Москва 1923 года, студёный февраль, Высший литературно-художественный институт имени В. Я. Брюсова, где он учился, и неожиданный срочный вызов в Краснопресненский райком комсомола.

Москва его юности запомнилась ему заснеженными улицами, узкой Тверской с часовенкой Иверской Божьей Матери в Охотном ряду, редкими стонущими трамваями, сонными извозчиками на перекрёстках и лошадьми, медленно жующими овёс из подвешенных торб.

На лотках Моссельпрома — первого советского треста — продавщицы в форменных шапочках с золотым шитьём торговали шоколадом и папиросами «Ира». В дымной чайной у Зацепского рынка грелись розничные торговцы и студенты, извозчики и мясники, рыночные карманники и румяные молочницы, ждавшие поезда по Павелецкой линии. Вокзалы были густо заселены студенческими общежитиями, у кассы МХАТ стояла длинная весёлая ночная очередь, а на Тверском бульваре работал кинотеатр «Великий немой» — кино тогда и вправду было ещё немым.

Это было удивительное время, и удивительной была та Москва. Рядом уживались бурлящая Сухаревка с её палатками, ларями и лавками — и комсомольские клубы в бывших купеческих особняках; сверкавшие свежим лаком вывески магазинов и конторы первых нэпманов — и аудитории рабфака имени Покровского на Моховой, где вчерашние токари, слесари и машинисты готовились к поступлению в университет; огромная чёрная вывеска московского клуба анархистов на Тверской («Анархия — мать порядка») — и замысловатая живопись в кафе «Стойло Пегаса» на углу Страстной площади, где поэты-имажинисты читали свои стихи очень разношёрстной и не очень трезвой публике.

В комсомольских клубах пели «Мы молодая гвардия рабочих и крестьян», изучали эсперанто — на предмет ускорения мировой революции путём создания единого языка для пролетариев всех стран, — упорно грызли гранит науки и люто ненавидели нэпманов, которых временно пришлось допустить. А в городе, невесть откуда, повылезла изо всех щелей всяческая нечисть: профессиональные шулеры и надменные кокотки, спекулянты с воспалёнными от алчности лицами и элегантные молчаливые торговцы живым товаром, бандиты с аристократическими замашками и бывшие аристократы, ставшие бандитами, эротоманы и просто жулики всех оттенков и масштабов.

Каждодневно возникали и с треском лопались какие-то тёмные «компании» и «анонимные акционерные общества», успевая, однако, предварительно надуть только что созданные государственные тресты. Появились первые иностранные концессии — лесные, трикотажные, карандашные…

В райкоме заведующий орготделом Осипов на вопрос Шейнина лишь загадочно ухмыльнулся и сказал, что всё объяснит секретарь райкома Сашка Грамп. Грамп, которого Шейнин хорошо знал по работе в райкоме, встретил его приветливо: поздоровался, предложил сесть и сразу перешёл к делу. Оказалось, есть решение московского комитета комсомола о мобилизации группы старых комсомольцев на советскую работу, и Шейнина, члена комсомола с 1919 года, включили в их число.

Грамп объяснил, что власть остро нуждается в надёжных фининспекторах и следователях. Фининспекторы, заметил он, ведают обложением нэпманов налогами, те ищут к ним всякие подходы, а бюджет страдает.

Шейнин неуверенно спросил, какое отношение это имеет к нему. Грамп строго ответил, что допустить страдания бюджета нельзя, но ещё больше, чем фининспекторы, нужны следователи: в московском губсуде, оказывается, две трети следователей — беспартийные, и даже несколько человек работали ещё при царском режиме. Революция, заключил он, должна иметь своих собственных шерлок-холмсов.

Шейнин осторожно начал было, что не собирался становиться ни фининспектором, ни следователем, что учится в литературном институте и хочет посвятить жизнь литературе.

Грамп неделикатно перебил: по его словам, революции нет дела до чаяний единоличника, а если Шейнин решил посвятить себя литературе, то именно поэтому ему и надо как можно скорее стать фининспектором, а ещё лучше — следователем. Сюжеты, характеры, человеческие драмы — вот где литература.

Но дело даже не в этом: советской власти нужны кадры фининспекторов и следователей, и Шейнин — один из тех, кого она даёт. Так он стал следователем московского губернского суда.

Это были первые годы существования советского государства, когда жизнь сама подталкивала к быстрому выдвижению и обучению новых кадров во всех сферах строительства. Особенно остро ощущалась нехватка судебно-следственных работников. Всего за год до описываемых событий по инициативе В. И. Ленина появилась советская прокуратура; на смену революционным трибуналам первых лет пришли только что созданные народные и губернские суды. Незадолго до этого вступили в силу уголовный и уголовно-процессуальный кодексы — теперь правосудие могло опираться на закон, а не только на «революционное правосознание».

Мобилизация расстроила Шейнина: он боялся, что новая служба оторвёт его от института и, главное, от литературы. Лишь позже он осознал, что для писателя лучший институт — сама жизнь и что никакие учебные заведения, включая литературный, её не заменят. Так случай, сделавший его следователем, в итоге определил и его писательскую судьбу.

После назначения в губсуд Шейнина определили стажёром к Ивану Марковичу Снитовскому — человеку с почти тридцатилетним опытом судебного следователя, который перед самой революцией занимал должность следователя по особо важным делам московской судебной палаты.

Вторым наставником стал Минай Израилевич Ласкин, пришедший в следствие уже после революции: в 1918 году он студентом попал в ревтрибунал. Невысокий, очень живой, быстрый и находчивый, Ласкин горячо любил своё дело и считался одним из лучших следователей московского губсуда.

Возможно, именно благодаря тому, что Шейнин оказался в умных и заботливых руках наставников, сумевших сразу пробудить в нём интерес и уважение к профессии, и тому, что статьи уголовного и процессуального закона, которые он изучал, каждый день оживали перед ним в лицах подследственных, он жадно впитывал все тонкости следственного искусства.

На стажировку отводилось полгода, после чего Шейнину предстояло сдать экзамен в аттестационной комиссии губсуда. Когда срок истёк, он предстал перед комиссией, и её председатель — мрачный, бородатый и очень строгий старик Дегтярев — безжалостно «гонял» его по всем главам и разделам уголовного, процессуального, трудового и гражданского кодексов, сердито ворча себе под нос и выслушивая ответы.

В итоге он вынес вердикт: на следователя Шейнина аттестуют, хоть он ещё и «воробей-подлётыш». А на прощание Дегтярев дал несколько напутствий на всю дальнейшую работу — о спокойствии, о презумпции невиновности, которую надо не зазубрить по учебнику, а понять сердцем, о том, что допрос привычен для следователя, но подследственный может запомнить его на всю жизнь, и о том, что первая версия по делу не всегда самая верная.

Главное же, по его словам, — никогда не забывать, что воры, убийцы, насильники и мошенники родились на свет такими же голенькими, как все, и ещё могут стать людьми не хуже остальных. А если когда-нибудь работа станет скучна или он изверится в людях — лучше сразу подать рапорт о непригодности к дальнейшей следственной службе, не оставаясь на ней ни дня.

Аттестация в губсуде стала для Шейнина путёвкой в профессию: его направили народным следователем в Орехово-Зуево. Через полгода неожиданный перевод обратно в Москву, где он вновь оказался прикреплён к следственной части губсуда.

Столичная служба продлилась до 1927 года, после чего последовало назначение старшим следователем Ленинградского областного суда. Ещё через три года — возвращение в Москву уже в должности следователя по важнейшим делам, а в 1935 году Шейнин возглавил Следственный отдел Прокуратуры СССР. На этом посту он оставался до 1 января 1950 года, когда окончательно переключился на литературу.
Расследованию уголовных дел Шейнин посвятил двадцать семь лет — и это во многом предопределило характер его писательского труда. Литературный дебют состоялся в 1928 году: в журнале «Суд идёт!» был напечатан его первый рассказ «Карьера Кирилла Лавриненко», положивший начало циклу «Записок следователя». Эти записки затем публиковались на страницах «Правды», «Известий» и других изданий, а в 1938 году вышли отдельной книгой в издательстве «Советский писатель».

В этой книге Шейнин оставил рассказы и очерки такими, какими они были написаны, лишь проставляя под каждым дату создания. Фамилии обвиняемых, которые давно отбыли наказание за свои преступления — а многие из них вернулись к честной трудовой жизни, — он по понятным причинам изменил: ему искренне хотелось пожелать этим людям добра и счастья и не омрачать его напоминанием о том, что давно ушло в прошлое и принадлежит ему. Борьба с уголовной преступностью тех лет породила и новые способы «перековки» профессиональных преступников, их возвращения к труду.

За годы работы криминалистом Шейнин пришёл к выводу, что доброе начало в душе человека — в том числе и преступника — почти всегда отзывается. Он понял и другое: следователь, не сумевший наладить психологический контакт с обвиняемым, не поставит точного диагноза преступлению — так же, как врач, не нашедший контакта с пациентом, не сможет определить болезнь. Из этих многолетних наблюдений и выросла его теория психологического контакта, которую он назвал «ставкой на доверие».

Оглядываясь на прожитые годы, Шейнин вспоминал всё, что довелось ему увидеть, услышать и понять за следовательским столом, — и признавал, что именно это во многом помогло ему состояться как писателю.

О времени, отданном криминалистике, он говорил с тёплой благодарностью: как литератор он обязан ему темами многих своих произведений, сюжетами, наблюдениями, характерами и конфликтами, которые доводилось видеть и в которых приходилось разбираться.

В основу текста легли автобиографические материалы из книги: Записки следователя: повести и рассказы / Л. Р. Шейнин. — Москва: Художественная литература, 1979.

Это самая известная книга Шейнина, основанная на реальных уголовных делах, которые он лично расследовал или в которых участвовали его коллеги.

При подготовке выставки использованы: литература из фонда Библиотечно-информационного комплекса Финансового университета при Правительстве РФ; фотографии из открытого источника интернета "Википедия" и личного архива; PNG-клипарты с сайта: Hiclipart - Сообщество дизайнеров.